Координатор сообщества Мир наизнанку (mn_coordinator) wrote in mirnaiznanku,
Координатор сообщества Мир наизнанку
mn_coordinator
mirnaiznanku

Конкурсный текст: «Американская трагедия»

Автор: rezoner


Владику тогда только исполнилось четырнадцать.

На уроке физики в дверь постучали. Вошла директриса, а за ней следом невысокая худая тетка в шуршащем платье. Директриса тихонько объясняла что-то физику, тот обреченно кивал головой, поглядывая на недописанные уравнения на доске. Тетка хищно оглядывала класс, а потом наконец уставилась на Владика и сладким голосом сказала:

– Мальчик, можно тебя на минутку?

Владик несколько встревожился, прокрутил в голове последние дни – вроде ничего такого он не делал. Лешка, сосед по парте, шепнул ему: «Ну все, хана тебе». Владик встал и подошел к доске, где все трое взрослых принялись его разглядывать. Потом незнакомая тетка направилась к двери, бросив ему: – Идем со мной, это буквально на пять минут.

В коридоре тетка отошла к окну, повернулась и уставилась на Владика, так что ему даже стало неловко. Потом попросила зачем-то повернуть голову и пройти до конца коридора и обратно. Владик пожал плечами и прошелся, как можно более независимо. Тетка кивнула и спросила уже вполне деловым голосом:

– Как тебя зовут?

– Влад Зелинский.

– Знаменитая фамилия, – заметила тетка, и Владик подумал, что она не дура: мало кто знал про Зелинского. Взрослые химию обычно не помнят.

– Так вот, Влад Зелинский. Хочешь сниматься в кино?

Тут в голове у Владика произошло странное: как будто кто-то щелкнул тумблером, стало немножко хуже слышно, словно в уши напихали ваты. Ему даже показалось, что он во сне, но не страшном. Просто все вокруг как-то сдвинулось и торчало непривычными углами.

Тетка смотрела выжидательно, и Владик сквозь вату начал отвечать:

– А что за кино?

– Кино об одном классе, в английской спецшколе, – терпеливо объяснила тетка. – Режиссера ты знаешь, он снимал «Вторник и так далее». Попробуем тебя, если хочешь.

– А почему только меня одного? Можно же сразу класс взять, – предложил Владик, и сразу понял, что несет какую-то чушь.

Тетка засмеялась:

– Вот будешь режиссером, так и сделаешь, а мы каждого героя подбираем отдельно. В общем, ты согласен?

Владик кивнул, как загипнотизированный, и тетка полезла в сумочку. Достала карточку, на которой было напечатано на машинке несколько строчек, и начала объяснять, тыча ярким ногтем:

– Это адрес. Доедешь до метро ВДНХ, сядешь вот на этот автобус, проедешь три остановки до телецентра. Подойдешь к главному входу и скажешь – на пробу. Вот название фильма. Тебя проводят. Меня зовут Эльвира Дмитриевна, можно просто Эльвира, вот это мой телефон, рабочий. Смотри, не опаздывай – в пятницу, в три!

– У нас до двух десяти уроки, – встревожился Владик. Но тетка только махнула рукой:

– Я обо всем договорюсь. Уйдешь пораньше. Давай, ждем тебя. Успехов, кинозвезда! – потрепала его по щеке и ушла, не оборачиваясь, очень громко стуча каблуками. От руки остался запах каких-то странных духов.

Владик решил уже не возвращаться в класс, до перемены было минут пять. Сел на подоконник и попытался осознать, что же такое происходит. Вокруг все понемногу возвращалось к привычному виду.

«Вторник» он, конечно, смотрел, два раза. Это же о них, причем без всяких обычных соплей. А что за роль, интересно? Да он бы что угодно согласился играть в таком фильме, как «Вторник»!

Тут еще Владик вспомнил девочку из соседней школы, из 9-го А, которая играла в "Городской Белоснежке". Она сразу стала звездой. "Мне этих глупостей не нужно", – одернул себя Владик, но как-то неуверенно.

С уроков можно будет уходить – это тоже плюс. Математикой и физикой он и так сам занимается, а по остальным предметам вообще на уроки ходить – только время тратить. Нет, ребята, это классно! – ему уже не сиделось, и он соскочил с подоконника. Тут зазвенел звонок, а через секунду в коридор выбежал друг Лешка, а за ним и все остальные.

Тут, надо сказать, Владик сообразил, что болтать пока особо не стоит. Отговорился какой-то ерундой – мол, тетка из Дворца пионеров, спрашивала, не хочет ли он участвовать в торжественном утреннике. Народ мгновенно потерял интерес.

***

Телецентр оказался зданием довольно внушительным. Раньше Владик видел его только в заставке к программе «Время», и он казался совсем низеньким, но он не учел, какого офигенного размера сама башня. Автобус ехал от метро минут десять, и она все росла, росла, пока от нее не остались только ноги, между которыми вполне бы влезло здание школы – остальное из окна было не видно.

Владик поднялся по ступенькам, ожидая увидеть дедушку-вахтера, но за стеклянной дверью стояли двое молодых мужиков довольно мерзкого вида, вроде гестаповцев. Один из них позвонил куда-то, а потом не спускал с Владика глаз, пока не подошла знакомая уже Эльвира и не забрала его с собой. В этот раз она была в комбинезоне с кучей карманов и выглядела гораздо симпатичнее.

Оказалось, что спешил он зря: после лифта и бесконечного коридора они зашли в пустоватую комнату, и там Эльвира его оставила чуть ли не на час – только сказала, где туалет. Владик обошел всю комнату, ничего особо интересного в ней не нашел, сел в углу в кожаное кресло и так и сидел, читал учебник физики. Наконец, дверь распахнулась и вошел, впереди всех на три шага, седой мужик с умным лицом, а за ним еще толпа галдящего телевизионного народа и двое ребят, примерно того же возраста, что и Владик. И одна девчонка, красивая, темноволосая. Владик с облегчением увидел сзади Эльвиру.

– Так, это Горский? – вопросил мужик, уставясь на Владика, который вскочил и не знал, куда положить портфель и книжку. – А поворотись-ка, сынку! – и показал рукой, как именно.

– Зелинский, – набравшись храбрости, поправил его Владик, а мужик захохотал:

– Забудь, забудь, друг мой. Вживайся в роль! – тут Владик понял, что это фамилия персонажа, и покорно повернулся.

-Так. Фактура правильная, и морда вроде умная. Может, слишком, – заметил мужик, а Эльвира сказала ему укоризненно: – Виктор Ильич, ну на класс же старше, и школа сами знаете какая.

– Знаю, все знаю. Давайте вот что: возьмите его и вот, Кузьмина, и попробуйте пару кусочков.

Дальше было трудно, но интересно: наконец перешли к делу. Они вышли в соседнюю комнату и закрыли за собой плотно дверь. Кстати, звук там везде был очень странный – эха не было, и опять возникало ощущение, будто в ушах вата. Эльвира быстро рассказала, кто что делает, и Владик со вторым парнишкой начали разыгрывать дурацкую сценку. Владик встречал Кузьмина на улице, радовался и спрашивал, что это он не пришел в школу, а Кузьмин огрызался и говорил, что Горский сорвал ему важное дело своими неуместными приветствиями. Владик пытался выяснить у Эльвиры, а что вообще происходит в этой сцене, но она твердо сказала:

– Вот когда вас возьмут на роль, все прочитаете. Двадцать раз, наизусть будете учить, чтобы ночью разбудить – оттарабанили. А сейчас играем, что я велю. Это этюд.

Она дергала Владика каждую секунду, Кузьмина, правда, тоже.

– Идешь по улице, просто гуляешь, что ты такой скованный? Так, а теперь ты обрадовался, неужели не понятно? А я не вижу! Ты что, так радуешься? Ёкалэмэнэ , это твой друг, что ты как вареная рыба! – потом начинала издеваться над вторым актером. Через полчаса Владику хотелось уже только убежать, но неожиданно Эльвира хлопнула в ладоши и сказала:

– Отлично, все идет нормально. Отдыхайте, а я позову Ланского, еще раз с ним прогоним.

Ланский – это была фамилия Виктора Ильича. Оказалось, он еще не режиссер, а только помощник. Он заставил Кузьмина играть еще одну сценку с девочкой, которую называли по сценарию Алиева, потом опять сцену с Владиком, немного поругался, но остался доволен.

– Так, молодые люди! – сказал он наконец. – Всем позвонят. На сегодня свободны!

У выходных дверей оказалось, что выйти просто так тоже нельзя, нужен пропуск. Прибежал встрепанный молодой человек, принес бумажку, и, наконец, их выпустили на улицу. Там уже совсем стемнело, и от мороза пощипывало в носу.

– Дойдем до метро? – предложил Кузьмин. Алиева сказала – поздно, а Владик с удовольствием согласился.

Кузьмина звали Коля, или Ник. Его нашли как раз во Дворце пионеров, в шахматном кружке.

– Тебя тоже Эльвира изловила? – спросил он. – А у нас интересно было: она зашла, собрала всех, и спросила: кто у вас самый хитрый? Все заржали и показали на меня.

– А ты роль свою знаешь?

– Более-менее. Я же здесь уже третий раз, – объяснил Ник. – Я буду фарцовщиком. Ну, знаешь, у иностранцев выменивать жвачку, сигареты, значки. А тебе буду мозги пудрить.

Владику такая идея показалась странной, у него были друзья фарцовщики, и не этим они занимались. Но со сценарием не поспоришь. В конце концов, в фильме все на год младше. Они еще обсудили – зачем это нужно, набирать актеров старше, чем по роли, решили, что киношники недооценивают детей, но тут как раз дошли до метро и простились.

****

Родители отнеслись к новому занятию без особого энтузиазма. Мама так и сказала – потеря времени, у тебя экзамены в этом году, потом последние два года перед институтом. Она долго его пилила, но в конце концов Владика поддержал папа:

– Это же интересно! Всякий опыт полезен, ты что, мать.

В школе Владик ничего не говорил, даже Лешке, и классную попросил тоже молчать. Наверное, он был все-таки суеверным: расскажешь – и сорвется все.

В телецентре теперь он бывал каждую неделю. Снова играли кусочки, знакомились с другими ребятами. Алиева была не каждый раз, и Владик понял, что первым делом, придя, он ищет глазами ее. Скоро он уже помнил про нее все – наклон головы, чуть хрипловатый голос, припухшие веки, а особенно жесты. Например, когда она поднимала руку, поправляла волосы и на секунду замирала, как будто уснув.

Удалось им и почитать начало сценария. Один из героев приносил в школу письмо, которое якобы прислали ему из Америки тамошние пионеры. Хорошая история, но имена он взял из «Американской трагедии» Драйзера. Владик пробовал их на вкус – Клайд Гриффитс, Сондра Финчли... Книгу он не читал, но у родителей на полке она стояла. Потом приходил новый учитель и разоблачал вранье, а что было дальше, оставалось неизвестным.

Ему не очень нравилась роль Горского, туповатый он был какой-то, но спорить с режиссером было бесполезно. Еще его смущало, что он играл с тремя разными Кузьмиными. Значит, по логике, думал Владик, и Горских должно быть больше одного? После одной репетиции они снова шли к метро. Уже пахло весной, почти начались каникулы, и на асфальте в темноте отсвечивали лужи. Он поделился с Ником сомнениями, и тот подтвердил:

– Я играл с другим Горским. Но он, по-моему, не годится – придурок какой-то. Не бойся, роль у тебя в кармане!

Интересно, подумал Владик, а за себя он совсем, что ли, не беспокоится? Но решил не спрашивать.

Зато ему пришел в голову другой вопрос:

– Слушай, Ник! А тебе не кажется странным, что Кузьминых – три, и ты только один из них?

Ник задумался, а Алиева, которая пошла в этот раз с ними, ответила:

– Мне кажется. И давно. Я вообще часто думаю – может, нас тоже кто-то играет?

– Ага, и все время разные люди. От этого все наши несчастья! – перебил ее Ник, и дальше болтал без остановки. Владик заметил, уже не в первый раз, что это его раздражает. Правда, скоро Ник с ними простился, а Владик с Алиевой прошли еще до «Щербаковской», никуда не спеша, и долго говорили, перескакивая с темы на тему и фантазируя. Уже в метро Владик наконец решился и попросил номер телефона. Заодно он узнал, что на самом деле ее фамилия Ланцберг. Что зовут ее Маша, он уже знал.

– Как "Физика" Ландсберга? – спросил он, но оказалось, что пишется по-другому. «Ланцберг через «ц», как бард», – объяснила Маша, а поскольку Владик такого не знал, обещала дать пленку переписать. Тут ей уже надо было переходить на кольцевую, она сунула ему прохладную ладошку и выскочила из вагона.

Владик ехал дальше, смотрел за окно в черноту и вспоминал про Машу. Он последние два дня смотрел, как она играет в своих сценках, слушал ее голос, а в прерывах смотрел на нее украдкой и радовался, когда она к нему обращалась. Когда Владик проехал свою станцию и очнулся на конечной, он понял, что опять влюбился.

Его немножко знобило. Когда он вышел на улицу и вдохнул запах мокрого асфальта, то решил, что счастлив. Только Маше позвонить вечером так и не решился. Но теперь был повод!

*****

На каникулы назначили последний просмотр перед съемками. В этот раз все было очень серьезно. Приехали сценарист и главный режиссер, которого Владик видел до того только один раз. Владик пришел раньше срока, но народу уже было много. Эльвира обрадовалась:

– А, хорошо, что ты уже тут! Пошли в гримерную!

Гример, немолодой дядька, усадил его в кресло вроде парикмахерского, накинул на плечи простыню и долго ходил вокруг, рассматривал, трогал волосы. Владик уже привык к таким осмотрам и не стеснялся, принимал как необходимое зло. Потом гример начал накладывать пудру, слой за слоем, подводить брови и вообще раскрашивал его, как индейца перед битвой с бледнолицыми. Свет был очень яркий и грел довольно сильно.

– Придется потерпеть, – утешал Владика мучитель. – Это еще что, вот будешь профессиональным актером – часами будешь сидеть. У тебя сейчас грим простой, а представь – кровь наносить, или шрамы?

Почему-то слова гримера его успокоили. Естественно, будет! Но и правда сил уже нет сидеть.

– А зачем столько краски? – не выдержал он наконец.

– Пленка видит по-другому, – коротко объяснил гример. – Если снимать как есть – будет вместо лица плоский блин. Оно нам нужно?

Наконец, пришла Эльвира, спросила – готово? Гример отвечал:

– Вроде да. Молодой человек, посмотритесь-ка в зеркало!

Владик посмотрел и не узнал себя. Черты не изменились, но это был не он, а какой-то другой человек, и не очень приятный.

– Пошли, пора! – скомандовала Эльвира. В студии жарко горели софиты, на полу валялись отработанные графитовые стержни, и она предупредила:

– Под ноги смотри. Лучше сядь в сторонке и глаза закрой. А то слезы потекут, грим испортишь.

В конце концов они отыграли две сценки, где участвовал Владик. Очень долго снимали сцену с учителем – известным артистом, он пару раз уже заходил. Его все знали по роли Мышкина, и Ник с Владиком между собой называли его Идиотом.

В перерывах с Владиком поговорили все – и сценарист, и главреж, все улыбались, расспрашивали о жизни вообще. Он устал, уже даже сердце не колотилось от волнения, хотелось только сесть в уголке и закрыть глаза. Наконец, главреж хлопнул в ладоши:

– Снято! Все, последний эпизод на сегодня. Дети, есть хотите?

Притащили бутербродов из буфета и пепси-колы. Ник прихватил бутылку с собой, объяснив: "Я же фарцовщик, мне положено!" Никто с ним не спорил. Главреж вызвал водителя, отдал ему подписанный пропуск и велел всех развезти по домам. «Не забудьте, тридцатого марта всем позвоним!» – сказал он на прощание.

На борту у рафика смутно белела в темноте надпись "Телевидение". Ехали они долго, и последними остались Владик и Маша.

С Машей как-то все было непонятно. После того разговора она снова перестала обращать на Владика внимание. То есть, здоровалась приветливо, задавала пару вопросов и отворачивалась. Владик утешал себя: мы же пришли работать, она волнуется, у нее своих забот хватает. Но все равно в животе появлялся неприятный холодок.

А сейчас они сидели напротив друг друга в темной машине и молчали. Владик понимал, что надо хоть что-то сказать, но с каждой секундой было все страшнее и страшнее. Вдруг Маша нетерпеливо вздохнула и сама спросила:

– Горский! Ты знаешь, что такое ice breaker?

Маша и Ник были из английских школ и слегка выпендривались. Правда, Владик тоже привык хвастаться своей матшколой, да и английский знал прилично. Ни в коем случае нельзя было ударить в грязь лицом, и он как можно небрежнее ответил:

– Да, конечно. Ледокол, а почему ты спрашиваешь?

– Так просто, – ответила Маша как будто с досадой. – Мне уже скоро выходить.

– Можно я тебе завтра позвоню? – наконец решился Владик.

– Да зачем, мы же скоро увидимся, – ответила Маша. Водитель подрулил к большому дому на проспекте, и Маша вышла, а в дверях задержалась на секунду и сказала:

– А слово ты все-таки посмотри в словаре.

Водитель тронулся и ехал дальше не спеша, сочувственно поглядывая на Владика в зеркальце. Потом предложил:

– Перелезай на переднее сиденье.

– Да, – очнулся Владик, на ходу пробрался между двух сидений, плюхнулся и уставился на мокрую дорогу с оранжевыми пятнами света. Скоро они сменились мертвыми синими, водитель прибавил скорость и заговорил:

– Красивая девчонка, правда?

– Да, – признал Владик. Ему и самому хотелось поговорить о Маше.

– Только мне кажется, – продолжал водитель, – что она ненастоящая.

– Как это так? – ощетинился Владик.

– Понимаешь, как будто кто-то ее играет. Вот надо было тебе вопрос этот дурацкий задать, она паузу выдержала и спросила. Ты не сумел ответить – она снова замолчала.

– Что значит не сумел?

– Потому что ice breaker – это вовсе не ледокол. Ну, то есть, ледокол тоже, но она другое имела в виду. Это фраза, которую говорят, чтобы начать разговор. Чтобы лед сломать, понимаешь? Я тебе хотел подсказать, но как?

– И зачем она это спросила? – Владик чувствовал, как у него загораются под шапочкой уши.

– Я не знаю, – честно ответил водитель. – Может, из стервозности. А может, и правда хотела, чтобы ты хоть что-то сказал. Ну или инстинктивно. Я же тебе объясняю – она еще пока ненастоящая. Вот через несколько лет будет понятно. А пока она играет разные роли и смотрит, как себя в них чувствует. Это нормально, только вот таким, как ты, может быть от этих игр нехорошо.

Вскоре они подрулили к дому в глубине квартала. Соседка с удивлением смотрела, как Владик вылезает из рафика с надписью "Телевидение" на борту, но ничего не спросила. И хорошо сделала, потому что настроения говорить у него не было совсем.

****

Он просидел дома, у телефона, весь день тридцатого и весь следующий день, уже с ощущением катастрофы. Мама ничего не говорила, в булочную его не посылала, только вздыхала и иногда предлагала поесть.

Первого апреля пришлось пойти в школу, и в этот день он звонить Эльвире не стал – еще нарвешься на шутника. Второго, вернувшись домой, он набрал номер с карточки. Подошел кто-то незнакомый.

– Ее больше нет. Они переехали в павильон, – объяснил голос.

– Почему? – глупо спросил Владик.

– Сегодня же первый съемочный день! Ладно, что передать, если увижу?

– Спасибо, ничего, – ответил Владик, чувствуя, как он весь изнутри пустеет.

Когда через неделю он, наконец, собрался с духом позвонить Маше, ответил уверенный низкий мужской голос.

– Кто ее спрашивает?

Владик не знал, что ответить. Товарищ по съемкам? Но это глупо, его же не взяли. Имени его там, на другом конце провода, не знают. Он откашлялся и ответил:

– Да неважно. А когда она будет?

– Молодой человек, – ответил голос, – вы дурно воспитаны. Обучитесь правилам хорошего тона, в жизни пригодится, а сюда больше не звоните.

Владик бросил трубку, будто это была змея, и сидел в полном остолбенении. "Застрелиться только" – проехала через голову, справа налево, идиотская мысль.

В дверь деликатно постучали и заглянул папа. Собственно, больше и некому было – мама уехала на два дня, сестра была в театре с поклонником.

– Влад, ты в порядке? Мне телефон нужен. Погоди-ка, дружок, что с тобой такое?

Владик помотал головой, ответил отрывисто: «Все нормально», но папа вошел и сел напротив в кресло.

– Ты извини, но я вижу, что нет. Расскажешь мне, что случилось?

– Да правда, все окей.

Папа вздохнул, достал из кармана сигарету, щелкнул зажигалкой:

– Переживаешь из-за кино?

– Ну а ты бы не переживал?

– Переживал бы. И дед твой тоже. Ты знаешь, что он хотел поступать в труппу к Немировичу-Данченко? А его отец ему сказал – прокляну?

– Нет, не знал. Ты не рассказывал.

– Наверное, к слову не пришлось. Он мне рассказывал еще до войны. И знаешь, какой аргумент его убедил?

– Какой?

– Что только очень великий артист – хозяин себе. А остальные делают то, что им велят. И это на всю жизнь, и это единственная специальность. Профессиональный артист ничего больше не умеет, только играть.

Владик молчал. Папа его не убедил, но возразить было трудно.

– А в твоем случае... ты же не артист по призванию. Знаешь, если бы ты с младенчества тянулся к лицедейству, сам бы ставил спектакли, перед друзьями играл – это бы другое дело было. Тогда было бы очень обидно. Правда же?

Владик вздохнул.

– А роль тебе нравилась, или так себе? – осторожно спросил папа.

– Честно – не очень.

– Ну , может, тогда и к лучшему, а? Или там еще что-то есть?

Он решился:

– Понимаешь, там есть одна девочка...

Папа стал совсем серьезным, присвистнул. Поколебался, оглянулся и спросил:

– Сигарету хочешь? Я маме не скажу. Да знаю я , что ты ты покуриваешь, конспиратор.

Не отказываться же было. Владик взял сигарету.

Когда папа дослушал, он помолчал, собираясь с мыслями, потом заговорил, старательно подбирая слова:

– Честно тебе скажу – ситуация тяжелая. Смотри: во-первых, вы очень мало знакомы. Во-вторых, она сейчас занята выше головы, и каждый день новые впечатления. Пока вы вместе ждали решения, вы и были вместе. А теперь дороги разошлись.

– И что, больше... не пытаться звонить?

– Попробуй, конечно, – сказал папа с сомнением. Помолчал и спросил: – Она красивая?

– Да! – сказал Владик с жаром и тут же сам смутился.

– Тогда попробуй. Только будь готов вежливо поговорить, если не она подойдет. Что ты как дикий – надо же сначала представиться. Учишь тебя, учишь.

– Я растерялся!

– Репетируй! У тебя есть шансы. Но знаешь что, я тебе хочу поставить одну песню. Пойдем, послушаем?

У себя в комнате папа поставил пленку и нажал кнопку, только предупредил, что запись не идеальная. Через треск пробился голос, серьезный и простой, как про себя определил его Владик:

Пойми, старик, ты безразличен ей давно,
Пойми, старик, она прощалась не с тобой,
Пойми, старик, ей абсолютно все равно,
Что шум приемника, что утренний прибой.

– Что это такое? – спросил он упавшим голосом.

– Просто о дороге. Хорошее, знаешь, лекарство. Это Ланцберг такой. Не слышал?

Владик встал.

– Папа, пойду я к себе, наверное. Не беспокойся, я в порядке.

– Иди, только вот еще о чем подумай: может, летом поедешь со мной в поле, на Чукотку? Документы надо оформлять уже сейчас.

Владик кивнул благодарно и поскорее вышел. Не хватало еще при папе плакать.




Tags: rezoner, БРОНЗА, ИЗБРАННОЕ, Конкурс
Comments for this post were disabled by the author