akkalagara (akkalagara) wrote in mirnaiznanku,
akkalagara
akkalagara
mirnaiznanku

Деревня Клойц : Краса незримого (2)

(Начало)

По выходным, когда лавка оказывалась закрыта, Хорн отправлялся в библиотеку. Городская библиотека значительно превосходила по своим запасам все книжные ресурсы его родной деревни и села Глорх вместе взятых. Вскоре он перезнакомился со всеми библиотекарями, и даже завоевал некоторое их расположение, благодаря тому, что возвращал взятые книги не только в срок, но зачастую и подклеенными в местах надрывов.

Однако, хотя в библиотечных книгах и удалось выяснить много полезного об устройстве мира, они не дали ему ничего нового по тому единственному вопросу, который его интересовал. В школе он также не услышал ничего полезного для себя. Единственной надеждой узнать что-то ценное, оставалось поступление в университет. В этом решении не было честолюбия или карьеризма, оно было для Хорна необходимостью, потребностью: так же как он должен был дышать, пить, питаться время от времени, чтобы жить, ему нужно было знать и понимать - что происходит.

Поэтому к подготовке к поступлению Хорн приступил за два года до окончания школы. Он меньше времени стал проводить в наблюдениях и размышлениях о природе видимого ему, и больше времени - в библиотеке. Выбор его пал на старейший из учебных институтов всех союзных государств - факультет точных наук университета города Кархалахамы, поскольку никакое другое учебное заведение не смогло бы дать ему знание разницы между зримым и незримым.

Он прорешал все задачники по физике и математике, которые смог найти в школе и библиотеке, выпросить у учителей, обменять в книжном магазине на припрятанную в мясной лавке вырезку. Отдав немалую часть своих сбережений, он выписал по почте каталог стандартных заданий факультета точных наук, и убедился в том, что с легкостью решает их все.

Школьные экзамены он сдал с отличием.


Вступительные испытания в университете города Кархалахамы начинались всего через три дня после окончания испытаний школьных, и чтобы успеть вовремя Хорн впервые в жизни поехал поездом, потратив на билет едва ли не половину накопленных денег. Поездка эта оказалась одним из самых сильных переживаний в его жизни. Позже ему приходилось ездить и на поездах, и на автомобилях, даже на аэропланах, но то - первое - впечатление так и осталось самым сильным.

Поезд тронулся, стал набирать скорость, мимо поплыли поля, холмы, городки. Ему повезло оказаться у самого окна, и всю дорогу он, не отрываясь, смотрел в в него, глядя на огромные конструкции, словно зависшие среди облаков, на медленно выплывающие из-под земли и устремляющиеся ввысь прозрачные сферы, внутри которых двигалось что-то похожее на цветки роз, лениво шевелящих лепестками. Никогда прежде он не видел ничего подобного.

Опасаясь, что еще не скоро может оказаться в этих местах и увидеть снова все это, Хорн торопливо принялся набрасывать карандашом увиденное - тонкими контурами пейзаж и облака и более четкими, уверенными линиями парящие среди облаков структуры. Он делал наброски прямо в той тетради, где решал задачи по физике и математике. По мере рисования движения карандаша становились все медленнее и медленнее, пока не остановились вовсе. От отчаяния он был готов расплакаться - как всегда рисунки не отражали и десятой доли всего того, что он видел. Поезд ехал больше суток, и когда наконец он добрался до Кархалахамы, Хорн чувствовал себя опустошенным. Закинув рюкзак со своими пожитками на плечи, он отправился на поиски университета.

Кархалахама восхитила его. Он бродил по ее набережным, тонким мостикам, поднимался по узким винтовым лестницам на ее знаменитые башни, но не видел их. Вокруг сновали сотни созданий, среди которых изредка попадались уже знакомые ему, но гораздо больше было таких, которых он прежде не видел. Он выглядел восхищенным туристом, вращающим головой то в одну сторону, то в другую, когда подходил к университету.

В канцелярии ему, как соискателю, выдали экземпляр университетского устава - такой ветхий и потрепанный, что страницы готовы были вывалиться из него все разом и разлететься в разные стороны. Сдавать его назад по причине непотребного состояния уже не требовалось, и за неимением клея Хорн скрепил рассыпающиеся листки длинной медной булавкой.

На факультет точных наук полагалось сдать три экзамена - по математике, физике и черчению. Они следовали друг за другом с промежутком в один-два дня. На это время Хорн остановился в одной из студенческих гостиниц, выбрав самую дешевую комнатушку на чердаке. Задачи по физике и математике не показались Хорну сложными - он решил несколько тысяч подобных, пока готовился к поступлению. Сложнее было с черчением, но и тут он справился со схемой гораздо быстрее прочих соискателей - Хорн представил себе заковыристую деталь, чертеж которой нужно было изобразить, такой же прозрачной и лучащейся, как и все те создания, которых он видел. После этого изобразить ее чертеж было уже делом техники.

В день оглашения результатов Хорн пришел в канцелярию уже ближе к закрытию, чтобы не толкаться в толпе. Он был уверен в результате. Однако на стенде со списками поступивших его фамилии не оказалось. На его робкий стук вышел секретарь, который, подслеповато щурясь, и то и дело сверяясь с бумагами, пояснил, что да, экзамены сданы на отлично, да, проходной балл набран, но поскольку квота на студентов из провинции на эти пять лет по избранному им факультету уже исчерпана, принять Хорна они никак не могут.

От этого известия у Хорна закружилась голова. Он чувствовал себя не просто преданным, но преданным вдвойне или втройне. Один в чужом городе, без средств к существованию, без работы, и самое главное - без надежды выяснить правду о том, что творится вокруг него.

Обычно сдержанный и немногословный он попросил встречи с деканом факультета, а когда секретарь, пряча глаза, объявил, что декан заседает сейчас на ученом совете, потребовал препроводить его на совет. Зажав секретаря между письменным столом и стеной, Хорн перечислял ему все те пункты устава, с которым он ознакомился накануне, и по которым имел право на поступление и на встречу с деканом. Испуганный секретарь трепыхался в углу, но не сдавался.

Начиная отчаиваться, Хорн вытащил из кармана плаща книжицу устава и попытался показать секретарю те статьи, на которые ссылался. Секретарь же, пытающийся высвободиться из своего угла, в очередной раз дернулся и толкнул Хорна под руку.

Булавка с тихим "дзинь" раскрылась и желтоватые страницы , зловеще шелестя, запорхали вокруг. Когда они все осели, секретарь вдруг замер, глядя на устремленную в его направлении иглу булавки, пискнул, сглотнул, а потом, вжавшись в стену, изъявил согласие проводить Хорна хоть на ученый совет, хоть к ректору.

Как Хорн выяснил много позже, появление его на ученом совете произвело немалый конфуз, и имело значительные последствия для университета. Как раз в тот момент, когда Хорн вошел в зал совета, деканы факультетов привычно переругивались с чиновником из городской управы по поводу тех самых квот на число студентов. И появление его на совете стало большой удачей для противников этих квот, которой они и не преминули воспользоваться.

Дело его было поднято, задачи и выполненные им решения - зачитаны, полученный им балл - признан наивысшим из достижимых. Однако противоположная сторона не желала уступать, и ссылалась на всевозможные декреты, указы, циркуляры и уложения, по которым принять Хорна никак не было возможно.

Оппоненты стали переходить на личности, о Хорне уже забыли, спор грозил перейти в долгую и некрасивую свару, когда к Хорну тихонечко подошел декан факультета точных наук. Утирая лоб, он извинился перед Хорном за то, что не может взять его к себе, но тут же предложил - с учетом его исключительной подготовки - стать вольнослушателем. Проблема, однако, заключалась в том, что посещать лекции факультета в качестве вольнослушателя мог лишь студент самого университета; посторонние на лекции не допускались.

Держа Хорна за рукав, декан обошел все своих союзников в борьбе с чиновниками. Хорн вынужден был решить несколько задач для декана химического факультета, описать строение человеческого сердца для декана медицинского, рассказать о классификации головоногих декану биологического, однако все было напрасно - хотя все они признавали незаурядные способности Хорна, зачислить его своим студентом не был в состоянии ни один. В последнюю очередь они подошли к декану факультета искусств. Его факультет был открыт только в этом году, и его позиция в отношении квот на обучение еще не была известна.

Он выслушал декана факультета точных наук, с недоверием осмотрел Хорна с ног до головы, и спросил со скепсисом:

- Вы хотя бы рисовать умеете, молодой человек?

Хорн хотел было ответить отрицательно, поскольку свои рисунки не считал чем-то заслуживающим внимания, но декан точных наук уже подсунул тому тетрадку, в которой Хорн решал задачи - ту самую, в которой он делал зарисовки в поезде по дороге в Кархалахаму.

Декан факультета искусств не без брезгливости взял замызганную тетрадь в руки и начал листать. По мере того, как он переворачивал страницу за страницей, брови его приподнимались все выше и выше. Закрыв тетрадку, он оглядел Хорна уже с новым выражением.

- Я беру вас молодой человек! - громко объявил он, перекрыв голоса спорщиков.

- Позвольте! - вскричал кто-то на другом конце зала, - а как же квоты?

- На моем факультете есть еще три свободных места, из них одно - по квоте, - ответствовал декан факультета искусств, поднимаясь с места, - и я не вижу причин, по которым я могу отказать в месте этому одаренному молодому человеку.

И вполголоса обратился к Хорну:

- Давайте сюда ваши бумаги, я должен их подписать.

Таким образом Хорн все же попал в университет и получил возможность посещать те лекции и занятия, о которых мечтал. Через несколько лет только ему стало известно, что из-за скандала, вызванного его появлением на совете, квоты все же были расширены, а затем и отменены вовсе.

Оформив все должные бумаги, Хорн получил комнату в студенческой гостинице. Обстановка ее отличалась аскетизмом - кровать, письменный стол и стул. Предполагалось, видимо, что все недостающее, студенты должны приобретать самостоятельно. Впрочем, Хорн был рад и такой комнате. Благодаря поручительству декана факультета искусств с него не потребовали немедленно платы, и теперь он - впервые в жизни - располагал собственным, ему одному принадлежащим жилищем, пусть даже и временным.

За время, остававшееся до начала занятий, ему удалось - не без протекции своего декана - устроиться смотрителем в библиотеку университета на вечернее время. Для него университетская библиотека со школьного еще возраста была чем-то сродни храму, и теперь он имел возможность прикоснуться к этой святыне. Ежедневно, незадолго до сумерек, он приходил в читальные залы, садился за столиком, спрятанным меж высоких стеллажей, и обкладывался стопками книг - по оптической физике, по офтальмологии, по химии газов и жидких тел, по неврологии и даже по богословию. Его место укрывалось в самой глубине библиотеки, и посетители случались здесь редко, так что большую часть времени он мог посвятить чтению или созерцанию. Здесь обитали длинные и очень гибкие создания, напоминающие ленты, вроде тех, что девушки вплетают себе в волосы. Неторопливо и вальяжно они перетекали из одного шкафа в другой, наполняя узкие проходы извивами своего тела.

Похожие ленты - только чуть покороче и попроворнее - проникали порой и в его комнату сквозь стены или потолок. Однако гораздо более частыми гостями в студенческой гостинице оказались маленькие, быстрые и не очень хорошо видимые рыбки (во всяком случае походили они именно на рыбок, насколько Хорну удалось разглядеть). Появляясь небольшими группками, они постепенно собирались во все большие скопления, и водили хороводы в коридоре гостиницы, в ее столовой или в комнатах студентов.

Хорн всерьез увлекся только становившейся модной в то время фотографией, в надежде с ее помощью запечатлеть хоть что-то из увиденного. Всю стипендию он тратил на реактивы для фотографических пластин, на сами эти пластины, на все более сложную оптику и десятки всех тех деталей, которые превращают любителя в профессионала. Он извел две сотни пластин, фотографируя свою комнату - в разное время суток, при различном освещении, меняя экспозицию, используя самые дикие сочетания химикалий. Все было тщетно - ни на одном снимке не было видно и следа той феерии, что творилась здесь ежечасно.

Сосед, живущий в комнате напротив, оказался бакалавром медицины и страстным фотографом. Это обнаружилось случайно: как-то раз Хорн оставил дверь к себе приоткрытой, а сосед, выходя из своей комнаты, заметил лежащую на столе стопку фотографических пластин. Он тут же постучался к Хорну, и они пробеседовали не меньше получаса о новейших достижениях в области фотографии. Соседа восхитил минимализм жилища Хорна, но в еще больший восторг он пришел, увидев сделанные им десятки фотографий. Он изрядно утомил Хорна своими восторгами, но знакомство оказалось небесполезным - в конце разговора сосед упомянул о новых методиках фотографии. Это были новейшие технологии, пришедшие в медицину из физики и позволяющие делать снимки объектов, скрытых от невооруженного глаза, - ключей в застегнутой сумке, монет в деревянном ящике и даже костей внутри человеческого тела. Хорн читал об открытии лучей, пронизывающих одни материалы и поглощавшихся другими, в нескольких научных журналах, и эта идея показалась ему перспективной. В университете было всего две таких установки - одна, экспериментальная, в физической лаборатории, а вторая в университетской клинике. Он, разумеется, предпочел бы экспериментальный вариант, который, если верить статьям в научных журналах, обладал весьма широкими возможностями. Однако та лаборатория, при которой состояла установка, была закрыта для вольнослушателей, и попасть в нее ему было практически невозможно. Другое дело - аппарат в клинике. Он хотя и обладал куда более скромными характеристиками, никем специально не охранялся, да и вообще активно использовался врачами клиники для диагностических нужд.

Сначала Хорн планировал придти в клинику с какими-нибудь жалобами и тем или иным путем напроситься на это исследование, но от этого плана ему пришлось отказаться. Расспросив соседа напротив, он выяснил, что снимки, получающиеся в итоге, охватывают очень небольшой участок пространства, в котором находится больной. Рассчитывать же на то, что одновременно с ним между излучателем аппарата и чувствительной пластиной попадет кто-то из тех существ, которые его интересовали, к сожалению, не приходилось. Другой минус заключался в том, что окрестности клиники и те ее помещения, куда Хорну удалось проникнуть, чтобы осмотреться, оказались довольно скудно заселены - здесь встречались лишь плохо заметные паучки-прядильщики, все время перебиравшие ножками разной длины, и изредка выбрасывавшие сети-паутинки, дрейфующие по воздуху в разных направлениях. Отказавшись от этого замысла, Хорн придумал другой план.

Потратившись на выпивку для полудюжины медиков, ему удалось убедить витающую в алкогольных парах компанию, что сделать несколько подобных снимков не в клинике университета, а прямо в общежитии было бы весьма забавным развлечением. Медики загорелись этой идеей, сочтя ее достаточно безумной, и всей компанией отправились в клинику, откуда вернулись уже после заката, везя на подводе громоздкое оборудование. Аппарат оказался гораздо больше, чем Хорн мог себе представить, но развеселившуюся компанию это не смутило. Остаток ночи они собирали агрегат, доставленный ими в расчлененном состоянии, двигали по комнате мебель и делали снимки - просто комнаты, стола, тумбочки, Хорна и друг друга в разных позах и сочетаниях. Рано утром они - все такие же веселые и жизнерадостные - сбросили тяжелое устройство из окна прямо в телегу, и увезли его в туман - возвращать обратно в клинику.

Этот эксперимент, как и прочие до него, оказался безуспешным - на снимках Хорн не обнаружил ни следа тех эфемерных сущностей, что плясали и веселились в одной комнате с ними. Однако эта выходка имела серьезные последствия. Самым незначительным из этих последствий стал выговор держательницы гостиницы. Гораздо более важным оказалось то, что через несколько дней в комнату Хорна зашел куратор их курса, чтобы объявить о грядущей выставке современного искусства, на которую студенты должны были по традиции представить свои работы. Хорн пытался отговориться - отсутствием времени, бумаги, таланта, но куратор не отставал, и тогда чтобы отвязаться, Хорн сплавил ему папку со всеми снимками и зарисовками, оставшимися после той вечеринки.

Выставка, протекавшая обычно довольно вяло, имела в этом году грандиозный успех. Ее гвоздем стали фотографии и рисунки Хорна, а весело отплясывающие скелеты красовались на афишах по всему городу и на несколько лет их стилизованное изображение даже стало символом выставки.

Учеба меж тем шла своим чередом. Хорн переходил с курса на курс, слушал лекции - по искусству и по физике, посещал семинары - по живописи и по химии, ходил на практические занятия - по анатомии и по математике. Он жалел, что не может посещать сразу все занятия по всем предметам, и поглощал все новые и новые знания из разных областей. Новую информацию он поглощал как губка. Ему легко давались науки - он без труда замечал те внутренние связи и закономерности, которых не могли разглядеть другие студенты.

Изредка он получал письма от родителей и писал им в ответ. Они гордились его успехами, благодарили за те деньги, которые он высылал им время от времени, приглашали погостить на каникулах. Он же питал к ним чувство, близкое к обиде, - за то, что они ни разу не выбрались в город, чтобы навестить его; за то, что они так и жили в деревне, не интересуясь ничем из того, что волновало его ум; за то, наконец, что он не мог поделиться с ними - самыми близкими ему людьми - своей тайной. На все их приглашения он отвечал одинаково - вежливым отказом.

Его сверстники устраивали гулянки и пирушки, ходили на цирковые или театральные постановки, бегали на свидания с девушками. Хорн же, как одержимый, сидел в библиотеке над учебниками или мерил быстрыми шагами набережные Кархалахамы, преследуя новых, незнакомых ему до того созданий. Студенческие пьянки казались ему бессмысленной тратой времени, которого ему и так катастрофически не хватало. Актерские представления он считал надуманными и скучными - у него перед глазами ежедневно разворачивались события куда как более красочные, захватывающие и загадочные.

С девушками же ему просто не о чем было говорить. Их интересы лежали в какой-то другой, недоступной пониманию Хорна плоскости. На младших курсах он пробовал встречаться с несколькими, но каждый раз, когда он начинал говорить о вещах ему близких - прослушанных лекциях, прочитанных книгах, обдумываемых им идеях (не тех идеях, которые по-настоящему волновали его, конечно, а обычных) глаза их быстро стекленели, и он видел, что они с трудом сдерживают зевоту. Самая стойкая выдержала три свидания с ним, после чего сбежала без объяснения причин.

Неудивительно, что он прослыл занудой и педантом. За глаза его называли "всезнайкой", сокурсники перешептывались за его спиной, а девушки, глядя на него, переглядывались и пытались скрыть насмешливые улыбки. Поначалу эти вещи обижали его, но со временем он махнул на них рукой - ему и без того было чем заняться.

В коридорах университета он встречал иногда декана своего факультета. Тот каждый раз приветливо улыбался Хорну, пожимал ему руку и интересовался успехами в учебе.

Хорн чувствовал себя неловко при таких встречах, поскольку живопись интересовала его менее всех остальных дисциплин, которые он имел возможность изучать в стенах университета. Декан, похоже, был осведомлен о его разносторонних интересах, но увлечений Хорна никак не порицал (хотя и не поощрял тоже).

Так продолжалось до четвертого курса, когда занятия по рисунку в числе других преподавателей не стал вести и сам декан. После одного из первых занятий он попросил Хорна остаться в аудитории. Хорн с неохотой повиновался - в библиотеке его ждали недочитанные книги.

Декан же молча прошелся из стороны в сторону перед столом Хорна, обдумывая, по всей видимости, как начать разговор.

- Ты знаешь, Хорн, - сказал он наконец, - твое стремление к точным и естественным наукам похвально, но нельзя объять весь мир. Это почетно - быть физиком или химиком, и объяснять как устроена наша Вселенная, но не менее, а, возможно, и более почетно - показать ее людям. В этом и состоит наша задача - задача людей искусства.

Здесь он сделал паузу и внимательно взглянул на Хорна. Хорн молчал. Он не считал себя человеком искусства.

- Обратить внимание людей на те картины и сцены, на те детали, которых они не могут наблюдать, которых не замечают - это и есть призвание художника, - продолжил декан, присев на краешек стола.

Хорн задумался над горькой иронией его слов: он каждый день видел множество картин, сцен и деталей, которых никто другой не мог ни наблюдать, ни замечать, но желания поделиться с кем-то увиденным вызывало у него лишь страх. Больше того - возникни у него такое желание, он был уверен, - оно не могло бы привести ни к чему хорошему.

- Взгляни туда, - декан указал рукой в задний угол комнаты.

Хорн послушно обернулся.

Сквозь косое окошко в потолке внутрь пробивался золотой солнечный луч, в котором гонялись одна за другой пылинки. Меж ними извивалась маленькая ленточка, словно нежащаяся в потоках света.

- Что ты видишь? - спросил декан.

Хорн открыл рот, чтобы перечислить - шкаф, стену, окно, луч света, но декан оборвал его:

- Не говори - нарисуй!

И подвинул Хорну лист бумаги.

Хорн быстро, но аккуратно и точно набросал карандашом требуемое. За исключением ленточки, конечно.

Декан коротко взглянул на его рисунок и поморщился:

- Нет. Не так, как вас учили, а так, как ты видишь. Рисуй! - и протянул новый лист.

У Хорна по спине пробежал холодок. Он был уверен, что декан не мог видеть ленточку. Но что же он тогда имел в виду?

Хорн еще раз глянул в угол. Он видел как падает из окна свет узким пучком, как отражается от матовой поверхности пола и под какими углами. Видел движущиеся в воздухе пылинки - те что плясали внутри солнечного луча, и те, что носились вне его, видел как оседают она на пол, собираясь в клочья пыли. Видел грязные разводы на стекле дверцы шкафа, оставленные тряпкой уборщицы, и корешки книг за стеклом. Видел паучка, плетущего паутинку на стене под самым потолком. Видел, наконец, ленточку, порхающую между шкафом и стеной, и то и дело исчезающую внутри книг в шкафу. Он помнил свойства света, законы его преломления и изменения в разных средах. Помнил о токе воздуха и его влиянии на неупорядоченное движение пылинок. Помнил родовую и видовую принадлежность паучка и структуру его ловчей сети. Но как же было изобразить все это на бумаге?

Декан с любопытством следил за ним.

Хорн снова взглянул в угол - с мучительным вниманием, пытаясь совместить то, что видел он сам, и то, чего не видел декан. Мелкими, тонкими штрихами испещрял он поверхность бумаги, пытаясь перенести все то, что он видел и чувствовал, на ее поверхность. С огромным трудом он удержался от того, чтобы не нарисовать трепетавшую в воздухе ленточку - она так и просилась в рисунок, так органично и естественно в нем выглядела бы.

Рисование заняло у него много времени - луч солнца успел изрядно сместиться по полу комнаты, когда он закончил. Результат ему не понравился - казалось, что в рисунке зияет чудовищная дыра, как если бы кто-то вырвал в его сердцевине кусок бумаги. Декан, однако, терпеливо ожидавший завершения его работы, выглядел довольным.

С этого времени Хорну регулярно приходилось рисовать после занятий для декана, который в то время, как Хорн возился с бумагой и рисовальными принадлежностями, поучал его чем одна бумага отличается от другой, какова разница между грифелями из разных стран, как следует смешивать между собой краски для лучшего результата, и как их смешивать не следует - и многим другим вещам, которые Хорн полагал поначалу бесполезными.

Рисование было для него лишь тягостной необходимостью, способом оставаться в университете, получая знания из других областей. Однако со временем мнение его переменилось.

Сидя в лабиринтах книжных полок библиотеки, Хорн попробовал как-то раз зарисовать те ленты, которые в обилии водились там. Рисунки он, конечно, уничтожал. Однако пытаясь их изобразить, фиксируя на бумаге траектории их движения, запечатлевая их с разных позиций и под разными углами, Хорн сумел разглядеть некоторые детали, которых прежде не видел. Он увидел те тончайшие ворсинки, которые покрывали тела ленточек и шевелились порой, словно под дуновениями неощутимого ветра. Рассмотрел спиральные нити, медленно вращающиеся прямо под поверхностью тонкой кожицы ленточек. Углядел рисунок из мелких точечек - строго индивидуальный для каждой ленточки - на их головах (если, конечно, это были головы). Снова и снова безуспешно пытаясь передать бумаге красоту окружающего его мира, Хорн учился видеть все глубже, все дальше, все точнее.

Учеба меж тем шла своим чередом. Достигнув пятого курса Хорн прослушал несколько лекций по психиатрии, и снова всерьез задумался о своем душевном здоровье. Ему и до того не раз приходила ему в голову мысль о возможном сумасшествии, и, надо признаться, весьма его тревожила. Он провел немало часов в университетской библиотеке, изучая монографии, посвященные творчеству душевнобольных: рассматривал репродукции их картин, читал стихи, написанные ими. Действительно, их творчество было несколько... своеобразно, и некоторые из них, если верить, описаниям, приведенным в руководствах, демонстрировали симптомы, отчасти напоминавшие все то, с чем Хорну пришлось столкнуться. Однако же разобраться в этих совпадениях ему отчаянно мешали запутанная терминология психиатров, словно специально созданная для того, чтобы вводить в заблуждение невежд, не принадлежащих к их кругу, и отсутствие какого бы то ни было опыта в этой области.

Решив разобраться с этой возможностью до конца, он добился встречи с главой кафедрой психиатрии и в длинной, полной недомолвок и словесных уловок беседе, сумел добиться разрешения на визит в лечебницу при университетской клинике под предлогом написания научной работы, посвященной живописи в психиатрии. Этот визит стал для Хорна очень печальным и очень ценным опытом. Он впервые увидел человеческие существа в столь жалком состоянии. Ему удалось побеседовать с несколькими пациентами, проходящими интенсивные курсы лечения, поговорить с врачами лечебницы и сестрами милосердия, у него получилось даже пробраться в архив и изучить истории болезней, однако в главном он так и не преуспел. Вопрос о состоянии собственного рассудка так и остался открытым. Эта неопределенность угнетала его, однако из общения с врачами он четко уяснил, что они способны подобрать диагноз даже для абсолютно здорового человека, и поэтому просить их о помощи было бы, по меньшей мере, неразумно.

Порой ему казалось, что он был бы готов признать себя умалишенным, лишь бы только понять причину того, что множество вещей, доступных его взору, оставались невидимыми для всех остальных. Однако по прошествии некоторого времени Хорну пришлось признать, что задача не имеет решения. В сущности, это была очень тонкая дилемма - насколько безумен он сам и насколько безумен мир вокруг него. В конечном счете, даже знание ответа на этот вопрос ничего не изменило бы в его с миром отношениях.

Наконец университет оказался позади. Хорн с блеском защитил дипломную работу (ту самую - по материалам рисунков душевнобольных) и представил собственный творческий проект - серию рисунков с видами города. Ему самому рисунки казались ополовиненными, кастрированными, город на них пустым и серым без всего того многообразия существ, которых он привык видеть на его улицах и площадях. Экзаменаторы, однако же, поставили его работе наивысшую оценку.

Впрочем, он и сам признавал, что техника его стала совершеннее и лучше: рисунки Хорна отличались неимоверной точностью и четкостью, он изображал на них мельчайшие детали, которые способен был разглядеть. Ему это казалось естественным, преподавателей и сокурсников отчего-то поражало.

Помимо выпускной работы для родного факультета он написал несколько других работ - по физике, химии, математике и биологии. Будучи вольнослушателем, он не мог представить эти работы в качестве дипломных, но деканы этих факультетов остались от них просто в детском восторге, обещая опубликовать их в ближайшем будущем, и ненароком интересуясь, не будет ли он против, если они рядом с его именем поставят и свои. Его приглашали остаться в университете - на разных факультетах, на разных кафедрах. Предлагали магистратуру и аспирантуру без конкурса, а то и сразу ставку ассистента, прочили стремительную научную карьеру. Но у него была иная точка зрения.

Оглядываясь назад, в прошлое, Хорн понимал, как наивна была его вера в то, что наука сможет ему чем-то помочь. Наука только задавала новые вопросы, ответы на которые порождали еще больше вопросов - и так без конца. Он остался один на один со своей загадкой, и никакая наука не была способна помочь в ее разрешении.

Хорн видел, что тот, другой мир, который он имел возможность наблюдать, меняется, движется. Его жители кочевали с места на место, подчиняясь каким-то сложным закономерностям, по замысловатым маршрутам, но он мог наблюдать только ту часть их пути, которая пролегала в самой Кархалахаме и ее окрестностях. Для того чтобы проследить за ними дальше, ему требовалось отправиться в путешествие.

Несколькими днями позже он пришел в экспедиционный отдел университета. В руках он держал толстую кожаную папку со своими фотографиями и рисунками. Начальник отдела долго рассматривал его работы, покачивая головой и цокая языком. А потом принялся отговаривать Хорна от поездки, пугая его тяготами путешествий. Его пытались переубедить деканы трех факультетов и даже сам ректор. Им это не удалось.

Так Хорн впервые оказался в джунглях. Ему приходилось тяжело - он обгорел под жестоким южным солнцем, и кожа клочьями слезала с него; он отравился чем-то - наверное, водой - и страдал от изнурительного поноса. Он потерял почти четвертую часть своего веса, и напоминал скорее скелет, чем живого человека. Местные насекомые отчего-то невзлюбили его, и то и дело жалили в незащищенные части тела. Он был загружен работой целыми днями. Тяжелая камера и запас пластин для нее натирали плечи. Камера то и дело ломалась, и ее приходилось чинить, вычищая муравьев и мошек, каким-то мистическим образом набившихся внутрь. И, тем не менее, Хорн был почти счастлив - каждый день, каждую минуту он узнавал что-то новое.

(Продолжение)
Tags: akkalagara, Фантазия
Subscribe

  • Город Зеро

    Лия не любила город. Прожила в нём почти всё своё детство и не любила. Ругала сама себя, пыталась полюбить и не получалось. Приезжала через несколько…

  • Хроники коронавируса 24 (5/ 4/ 2020)

    Написание хроник не прекращается, но продолжается только в моем личном журнале. Сосед наводит порядок в саду под "Mr. Tambourine Man", я сижу курю…

  • Хроники коронавируса 23 (4/ 4/ 2020)

    Из-за того, что теперь все всё время дома, чадо повесила на двери их комнаты две таблички: на первой на трех языках написано, что сия комната…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 4 comments